основная информация
------------- ▲ - - - - - - ▼ -----------
Первое, что Конни усвоил о любви, заключалось в том, что ее необходимо заслужить. Он не помнит отца - в официальных документах сохранилось имя, которое ничего ему не говорит, и несколько противоречащих друг другу записей: то ли тот ушел еще до рождения сына, то ли объявился однажды, чтобы окончательно отказаться от любых прав на него. Конни никогда не пытался выяснить правду. Ему хватило самого факта: отец существовал, узнал о нем и все равно не остался. О маме Конни сохранил обрывки воспоминаний, не складывающиеся в цельное воспоминание: светлые волосы, в которых путались маленькие пальчики, запах дешевого крема для рук, красную кружку с отколотой ручкой и мягкий голос, звавший его не Конрадом, а "малыш Конни". Позднее он не мог определить, действительно ли помнит все это или годами дорисовывал единственного человека, который когда-то любил его безусловно. Она умерла, когда ему было около пять.

После ее смерти Конни оказался под опекой местного совета, сменил временную приемную семью и в конце-концов попал в небольшой детский дом, которым управляла католическая благотворительная организация - официально учреждение не принадлежало церкви, но располагалось на земле епархии: рядом были часовня, административный корпус и несколько старых зданий, где проводили воскресные занятия, благотворительные обеды и встречи с потенциальными приемными родителями. Снаружи это место выглядело образцов, ведь дети носили чистую одежду, по воскресеньям ходили на мессу, а перед едой складывали руки для молитвы. Во время визитов комнаты наполнялись свежими цветами, воспитатели становились самыми добрыми перед теми, кто приносил деньги, а каждому ребенку напоминали, как сильно ему повезло оказаться среди людей, желающих ему добра. Конни старался верить им - он был тихим ребенком, который никогда не устраивал истерик, не отказывался от еды и не спрашивал, когда за ним наконец-то придут. Он уже тогда понимал, что взрослых раздражают слезы и бесконечные вопросы, а послушных детей чаще хвалят, обнимают и ставят в пример, поэтому Конни научился благодарить за все: за новую рубашку, за дополнительное печенье, за разрешение посидеть возле окна после отбоя. Иногда он благодарил даже за то, чего не хотел.

Отец Мартин был капелланом и считался человеком, способным найти подход к самым трудным детям - взрослые доверяли ему безоговорочно, а он знал имена всех воспитанников, помнил их дни рождения, приносил сладости после поездок и никогда не повышал голос в присутствии посторонних. Сначала он просто разговаривал с Конни, оставляя его после молитвы, спрашивая о матери, позволяя сидеть рядом во время подготовки воскресной службы. Он говорил, что Бог особенно заботится о детях, оставшихся без родителей, а потому послал Конни человека, который будет защищать его до тех пор, пока у него не появится настоящая семья. Для пятилетнего ребенка этих слов оказалось достаточно - дочтаточно, чтобы отец Мартин стал первым взрослым после смерти мамы, которому он доверился. Границы исчезали постепенно, настолько медленно, что Конни не мог определить момент, когда забота стала ширмой для грязи. Каждое новое требование объяснялось доверием, послушанием или испытанием веры. Когда мальчик пугался - Мартин говорил, что дурные мысли появляются только у испорченных детей. Когда пытался отстраниться - напоминал, что тело принадлежит Богу, а не ему. Когда однажды начал плакать, священник спокойно объяснил, что если Конни расскажет кому-нибудь о происходящем, хорошая семья никогда его не выберет, ведь никто не захочет ребенка, который способен выдумать подобное о человеке церкви - никто не врустит в дом неблагодарного мальчика и он снова останется один. Поэтому Конни молчал не только из страха перед Мартином - он действительно верил, что причина происходящего скрыта в нем самом - он искрее верил, что священник каким-то образом увидел то, чего пока не замечают остальные: неисправность, порочность, врожденную грязь, из-за которой сначала ушел отец, затем умерла мама, а теперь ни одна семья не спешит забрать его домой.

В семь лет Конни познакомили с Эллингтонами - Ричард и Маргарет были уже немолоды, обеспечены и глубоко религиозны. Они много лет пытались завести ребенка, затем прошли несколько неудачных процедур ЭКО и в конце-концов решили, что усыновление станет не компромиссом, а предназначением. В приходе их поступок называли проявлением христианской любви, а сами Эллингтоны говорили, что хотят подарить брошенному ребенку дом, образование и правильные (х-ха!) нравственные ориентиры. Отец Мартин не распоряжался усыновлением напрямую, однако именно он познакомил семью с католической благотворительной организацией, дал Эллингтонам безупречную характеристику и отдельно рассказал им о тихом, воспитанном мальчике, нуждавшемся в особенно терпеливых родителях. Конни же не понимал устройства системы - он видел только то, что Мартин пообещал ему семью... И вскоре семья появилась.

После усыновления у него действительно оказалось все, о чем дети из приюта мечтали перед сном - большой дом, отдельная спальня, одежда, купленная специально для него, частная католическая школа, уроки французского, фортепиано и рисования. Маргарет заметила его способности к рисованию сразу и начала сохранять каждый рисунок - Конни рисовал человеческие руки и дома, внутри которых почти никогда не было людей.

Эллингтоны искренне старались быть хорошими родителями - они заботились о его здоровье, водили его к специалистам, присутствовали на школьных мероприятиях и никогда не жалели денег на образование. Маргарет следила, чтобы у него всегда была выглаженная одежда, а Ричард рассказывал знакомым, что мальчик необычайно способный и благодарный. Однако вместе с новой фамилией Конни получил невидимый долг - ему регулярно напоминали, что он теперь Эллингтон - что семья дала ему возможность оставить прошлое позади. Что после всего сделанного для него он не должен расстраивать мать, перечить отцу или ставить родителей в неудобное положение. Даже самые добрые слова часто звучали как условия договора, который Конни подписал в семь лет, не умея читать мелкий шрифт. Его любили, но прежде всего любили историю собственного спасения - он был потерянным ребенком, которого они вывели к свету, доказательством их веры, добродетели и семейной состоятельности - образом, которому надлежало быть воспитанным, талантливым и бесконечно благодарным.

Мартин остался в их жизни - Эллингтоны считали его духовным наставником семьи и человеком, благодаря которому обрли сына. Он бывал в их доме, присутствовал на праздниках, принимал пожертвования Ричарда и подолгу беседовал с Маргарет о сложностях воспитания ребенка, пережившего раннюю утрату. Когда Конни начинал хуже спать, становился замкнутым или неожиданно начинал плакать, прося остаться дома перед церковной поездкой, отец Мартин объяснял это травмой привязанности - говорил, что мальчик проверяет границы новой семьи и нуждается в дисциплине, стабильности и регулярных духовных беседах. Эллингтоны прислушивались, даже не подозревая об ужасах, которые происходят за закрытыми дверьми с их приемным сыном. Конни определили в независимую католическую школу, с которой епархия поддерживала тесные отношения - отце Мартин приезжал туда как представитель прихода, участвовал в богослужениях, подготовке к таинствам и молодежных поездках, потому доступ к Конни был пусть и менее постоянным, но никуда не исчез полностью. Насилие продолжалось реже и осторожнее - во время исповедей, дополнительных занятий, церковных выездов или визитов в дом Эллингтонов. И, если до этого Конни молчал, чтобы получить семью, то теперь он молчал, чтобы ее не потерять. Мартин постоянно напоминал, что родители узнают, кого, на самом деле, привели в свой дом. Что Маргарет не выдержит подобного позора. Что Ричард поймет, насколько ошибся, связав с ним фамилию Эллингтонов. Что один неблагодарный ребенок способен разрушить репутацию людей, посвятивших ему свою жизнь. Конни верил каждому слову.

Он учился лучше большинства одноклассников, никогда не приносил замечаний и извинялся за все, что могло огорчить взрослых - любой проступок казался ему началом разоблачения - разбитая чашка, плохая оценка за контрольную или опоздание на несколько минут могли вызвать у него настоящую панику. Он переставал дышать, повторял, что больше такого не случится, и обещал исправиться даже, когда никто не собирался его наказывать. В школе сверстники считали его странным - Конни был слишком вежливым, аккуратным и серьезным для своего возраста. Он не переодевался при других, подолгу ждал, пока освободится душевая, после физкультуры, и никогда не оставался последним в раздевалке. Если учитель касался его плеча со спины, мальчик замирал так резко, словно переставал существовать. Однажды несколько старших учеников заперли его в тесной хозяйственной кладовой возле спортивного зала - они рассчитывали подержать его там несколько минут и посмеяться, когда он начнет звать на помощь, но Конни не звал - к моменту, когда дверь открыли, он сидел на полу, прижав колени к груди, раскачивался и беззвучно повторял молитву... На вопросы учителя сказал, что просто испугался темноты, а позднее принес извинения мальчикам, запершим его, потому что из-за этой ситуации их вызвали к директору.

Примерно тогда в его жизни появился картинг. Младшего брата Ричарда, Адриана, а семье всегда считали тем, кто никак не повзрослеет: он был разведен, редко появлялся на воскресной мессе, менял автомобили чаще, чем Эллингтоны меняли мебель, и в молодости участвовал в любительских гонках. Адриан первым заметил, что Конни тяжело находиться дома, хоть причины он и не понимал - ему казалось, что мальчика просто душат правилами, учебой и бесконечными разговорами о благодетели, поэтому по выходным Адриан начал забирать племянника с собой. Сначала в мастерскую, затем на автомобильные выставки, а однажды - на картодром, и впервые оказавшись за рулем, Конни не испугался скорости - его испугал лишь момент, когда инструктор наклонился, чтобы поправить ремни, но, после этого выслушал объяснение, опустил визор и проехал свой первый круг так сосредоточенно, словно от него зависела вся его жизнь. Наверное, в каком-то смысле так и было. Карт стал тем местом, где тело принадлежало Конни - он сам решал, когда нажать на тормоз, насколько резко повернуть и как близко подпустить соперника. Скорость не уничтожала мысли, но делала их тише. За рулем Конни впервые переставал быть мальчиком, с которым что-то происходит - он сам становился человеком, который действует.

С Расселами Эллингтоны познакомились еще до его усыновления. Ричард пересекался с отцом Джорджа через местный бизнес и автоспортивное сообщество, а Маргарет участвовала с мамой Джорджа в нескольких благотворительных мероприятиях. После появления Конни семьи начали видеться чаще - особенно, после того, как их сыновья познакомились на картодроме. Джордж был старше на девять лет. Для взрослых он оставался сыном друзей, которого можно попросить присмотреть за младшим ребенком во время ужина, провести его по саду или занять чем-то, пока остальные обсуждают дела. Для Конни Джордж практически сразу стал чем-то значительно большим, ведь он не разговаривал с ним как с усыновленным ребенком - не спрашивал, помнит ли Конни настоящую мать, нравится ли ему новая семья и понимает ли он, насколько ему повезло. Джордж мог просто сесть рядом на пол, помочь собрать модель машины или включить телевизор, впервые показав Конни "Формулу-1". Он будто бы ничего не требовал взамен. После появления картинга их редкие встречи приобрели для Конни особое значение - Джордж уже серьезно строил собственную карьеру и казался почти недостижимым - он показывал ему траектории, объяснял, почему машину разворачивает на выходе, и однажды отдал свой старый комплект экипировки. Конни хранил его перчатки много лет даже, когда они стали ему малы.

Джордж определенно замечал некоторые странности, но у него не получалось собрать их в единую картину. Видел, как Конни вздрагивает от мужских прикосновений, как отказывается оставаться один в раздевалке и бесконечно извиняется за малейшую ошибку. После церковных поездок мальчик становился молчаливым и дерганным. Запах ладана вызывал у него тошноту, а резкий древесный одеколон мог заставить его не просто быстро уйти из конманы, но и вырвать. Иногда Конни просил Джорджа не уходить - он никогда не объяснял почему. Однажды, когда Мартин гостил у Эллингтонов, после того как он приходил ночью в его комнату, Конни тихо расплакался, сказав Джорджу:

- Отец Мартин говорит, что я грязный.

Джордж, наверное, решил тогда, что священник снова запугивает ребенка разговорами о грехе и наказании. Он присел рядом и ответил, что Конни не грязный и не плохой, чтобы ему ни говорили взрослые. Несколько секунд мальчик смотрел на него так, словно собирался продолжить, но затем услышал шаги за дверью, отшатнулся и сказал, что все придумал.

Чем старше становился Конни, тем сложнее было Мартину сохранять прежнюю власть над ним. Мальчик вытянулся, окреп благодаря тренировкам и начал понимать, что способен физически сопротивляться. Однако возможность сопротивления не освобождала его от страха. В пятнадцать лет, уже после того как у них с Джорджем все зашло за границы дружбы, он впервые оттолкнул отца Мартина. Священник не стал удерживать его - только поправил одежду, посмотрев с ледяным разочарованием и спросил, хочет ли Конни, чтобы Маргарет узнала, какие мысли возникают у ее сына наедине со взрослым мужчиной. После этого Конни сам попросил прощение на коленях.

Влечение к мальчикам он начал осознавать в лет тринадцать - оно не принесло ему облегчения или ясности. Напротив, окончательно соединило в его сознании насилие, собственное тело и религиозные представления о грехе. Эллингтоны открыто осуждали однополые отношения - за столом говорили о разрушении традиционной семьи, нравственном упадке и людях, добровольно отвернувшихся от Бога. Они не знали об ориентации сына и не направляли эти слова лично против него, но их неприязнь казалась искренней, естественной и не зависящей от обстоятельств. Тогда же он начал считать, что Мартин распознал его настоящую природу раньше него самого. Непроизвольные реакции тела, которых он стыдился и не понимал, стали для него доказательством соучастия - Конни не мог разделить физиологию, согласие и собственное влечение. Он не думал: над о мной совершили насилие. Конни думал: он увидел мою грязь еще тогда.

Картинг становился все серьезнее. Вместе с успехами росла потребность Конни контролировать каждую часть своей жизни - он тренировался до истощения, считал калории, выстраивал режим по минутам и скрывал травмы - боль воспринималась им не как сигнал остановиться, а как плата. Если он побеждал, значит, Эллингтоны не ошиблись, выбрав его. Если оставался удобным, дисциплинированным и успешным, у семьи не появлялось причины отказаться. В шестнадцать-семнадцать лет Конни почти перестал оставаться с Мартином наедине - он научился находить предлоги, исчезать до окончания церковных мероприятий и не приезжать домой в те дни, когда ожидался визит священника. Но на Рождество и Пасху родители требовали его присутствия - отказ воспринимался бы как публичное отречение от семьи и веры.

Тренировки начинались раньше, заканчивались позже, к обычным заездам добавились разборы данных, физическая подготовка и соревнования за пределами Великобритании. Ричард и Маргарет поддерживали увлечение сына, пока оно оставалось еще одним доказательством его исключительности, но не собирались полностью перестраивать собственную жизнь под его расписание. Расселам они доверяли, поэтому Конни все чаще разрешали оставаться у Джорджа в будние дни - официально, чтобы не тратить несколько часов на дорогу и иметь возможность выехать на трассу ранним утром. Сначала речь шла об одной ночи после особенно поздней тренировки, потом - о двух или трех днях подряд. Иногда Конни проводил у Джорджа почти всю неделю, возвращаясь домой только к выходным, обязательному семейному ужину и воскресной мессе. Для Эллингтонов это было удобно, для Конни - похоже на другую жизнь. Рядом с Джорджем безопасность впервые оказалась не наградой за хорошее поведение, а чем-то совершенно обыкновенным - тем, что существовало само по себе и не требовало благодарности. Наверное, именно поэтому Конни влюбился в него так рано. Сначала он не понимал, что именно с ним происходит - ему просто хотелось дольше задерживаться после тренировок, слышать голос Джорджа из соседней комнаты и знать, что утром они вместе приготовят завтрак. Он ждал сообщений, запоминал абсолютно все, ревновал к людям, которых Джордж упоминал в разговоре, и засыпал в его толстовках, футболках. Конни мечтал об обычных вещах: что ему не придется возвращаться к Эллингтонам в воскресенье; что Джордж оставит для него свет в коридоре; что они вместе приготовят завтрак, а вечером снова окажутся в одной квартире - это было настолько простое и невозможное счастье, что Конни долго принимал его за желание быть частью другой семьи.

Но с возрастом мысли менялись - в них появилось телесное влечение, которого он испугался. Джордж был единственным мужчиной, рядом с которым Конни чувствовал себя в безопасности, и потому желание к нему казалось особенно непростительным. Конни не умел, да и не умеет до сих пор, отделять фантазию от действия, влечение - от насилия, а непроизвольную реакцию собственного тела - от согласия. Отец Мартин годами внушал ему, что дурная мысль уже делает человека виновным. Эллингтоны говорили, что однополое желание искажает все чистое, чего касается. Потому каждая фантазия о Джордже воспринималась Конни не как естественная часть взросления, а как вторжение - ему казалось, что он пачкает Джорджа, даже если тот никогда не узнает об этом.

Что пользуется его доверием.
Что превращает доброту человека в материал для собственных желаний.
Что делает с Джорджем в мыслях то же самое, что отец Мартин совершал с ним в действительности.

Разница между этими вещами для Конни почти не существовала - чем лучше проходил день рядом с Джорджем, тем тяжелее становилась ночь. Если тот обнимал его после удачного заезда, клал ладонь на затылок или засыпал рядом на диване, Конни позволял себе несколько секунд счастья, а после воспринимал их как кражу. Он был уверен, что взял больше, чем ему дали, и теперь обязан за это заплатить.

В его жизни итак был самовред - он не хотел умереть, по крайней мере, большую часть времени. Самовред был для него одновременно наказанием, покаянием и способом вернуть себе тело после того, как страх снова превращал его в неподвижного ребенка. Конни не мог контролировать воспоминания, желания или реакцию на прикосновения, зато мог сам определить, когда начнется боль и когда она закончится.

После мыслей о Джордже боль казалась очищением.
После встреч с Мартином - доказательством, что тело снова принадлежит ему.
После диссоциации - способом убедиться, что оно вообще существует.

Конни скрывал все тщательно и методично. Закрытая одежда никого не удивляла - он и раньше избегал раздевалок и общих душевых. Следы можно было объяснить падением с велосипеда, работой в гараже или очередной тренировкой - в автоспорте синяки, ссадины и повязки редко вызывали лишние вопросы. Джордж несколько раз замечал несостыковки, а Конни давал разные объяснения одним и тем же повреждениям, и паниковал при предложении показать травму врачу. Конни наказывал себя за сообщения, которые хотел отправить, за ревность, за сны, за каждую попытку представить, что Джордж мог бы чувствовать то же самое. Когда тот снова приближался, становилось легче. Когда исчезал из-за гонок и обязанностей, Конни возвращался к единственному способу справляться с ощущением, что его снова оставили. Сам Конни одновременно мечтал, чтобы Джордж догадался, и смертельно этого боялся: если заметит - возможно, остановит, если поймет причину - обязательно отвернется.

Но они знали друг друга слишком давно, чтобы продолжать изображать обычную дружбу, черту которой они переступили еще тогда, когда после победы Конни аоцеловал Джорджа. После он был с ним во всех смыслах - оставался на ночь, позволял обнимать себя, целовал первым, учился принимать прикосновения, за которыми не следовало наказание. И все же даже взаимность не избавила его от мысли, что он обманом получил то, на что не имел права. Однажды его тело отреагировало на близость раньше, чем он успел понять происходящее - он кончил в штаны от одних поцелуев и объятий, а позднее уже случились первые ласки в душе. Для Конни же та ночь стала доказательством всего, во что его заставляли верить с детства - что его тело грязное. Что отец Мартин был прав, когда утверждал, будто реакция означает добровольное участие. Что Конни наконец-то испачкал и Джорджа - единственного человека, которого хотел уберечь от себя. Он дождался, пока Джордж уснет, и ушел в ванную - за бачком у него давно был спрятан небольшой пакет: то, о существовании чего Джордж не знал, хотя Конни проводил в его квартире значительную часть жизни - там лежало все, что позволяло скрыть последствия и утром снова выглядеть нормально. В ту ночь времени привести себя в порядок у него не оказалось - Джордж проснулся, не нашел Конни рядом и пошел искать. Дверь ванной была не заперта. Он постучал, не услышал ответа и вошел именно в тот момент, когда Конни попытался спрятать пакет обратно.

* * *

Перед стартом очередного этапа Формулы-2 прошел дождь, трасса начала подсыхать неравномерно, и на одном из быстрых участков сцепление менялось буквально от метра к метру. Впереди несколько машин боролись за позицию и одна сорвалась с траектории, задела другую и развернулась поперек трассы прежде, чем маршалы успели поднять желтые флаги, потому первого столкновения избежать не удалось - его машину отбросило в барьер, развернуло и вынесло обратно на трассу - удар уже был достаточно сильным, чтобы разрушить переднюю часть и лишить Конни сознания, но на этом все не закончилось - следующий болид успел сбросить скорость, но не смог изменить направление. Второй удар пришелся сбоку и именно он оказался тяжелее первого. Хало и монокок сохранили Конни жизнь, но не смогли полностью защитить от энергии столкновения. Спасательная бригада работала долго: машину нужно было стабилизировать прежде, чем извлекать гонщика, а его состояние ухудшалось с каждой минутой, а с трассы Конни доставили вертолетом. У него диагностировали тяжелую черепно-мозговую травму, повреждение легкого, несколько переломов и внутреннее кровотечение. Первую операцию провели сразу после прибытия, следующую - той же ночью.

Официальное заявление команды состояло всего из нескольких предложений пресс-релиза: Конрад Эллингтон находится в больнице. Его состояние остается критическим, но стабильным. Просим уважать частную жизнь семьи и воздержаться от предположений.

Конни не приходил в сознание почти два месяца.

К тому моменту Эллингтоны уже получили личные вещи Конни, переданные из паддока и больницы. Среди них находился его телефон. Маргарет знала код: Конни сообщил его родителям несколько лет назад на случай аварии, не предполагая, что однажды они действительно воспользуются этим правом. В телефоне находилась жизнь, о существовании которой Эллингтоны не подозревали - переписка с Джорджем, совместные фото, сообщения, написанные после ночных кошмаров и панических атак, признания в том, что Конни боится возвращаться домой. Просьбы приехать, забрать его, не оставлять одного. Обещания больше не причинять себе вред. И достаточно личных слов, чтобы характер их отношений невозможно было объяснить дружбой, наставничеством или многолетней привязанностью семей. Ричард и Маргарет прочитали все. Они не увидели в переписке человека, рядом с которым их сын впервые чувствовал себя в безопасности. Не заметили, сколько раз Джордж уговаривал его обратиться к врачу, остановиться, не садиться за руль с травмами и не считать себя виноватым в собственном страхе. Для Эллингтонов найденное стало доказательством совершенно другой истории - взрослый мужчина, которого они впустили в жизнь своего несовершеннолетнего сына, воспользовался его привязанностью, настроил против родителей, отдалил от церкви, убедил скрывать отношения и превратил благодарность Конни в болезненную зависимость.

в их глазах Джордж не помогал ему.
он его растлил.

Ричард запретил сообщать Джорджу какие-либо подробности, кроме тех, которые официально публиковала команда, а Маргарет попросила персонал не допускать его к палате. В документах Джордж не был родственником или законным представителем Конни, поэтому при наличии прямого требования семьи больница не обязана была давать ему доступ к пациенту, который не мог выразить собственную волю.

Когда он впервые смог сфокусировать взгляд, рядом находились Маргарет, Ричард и отец Мартин, которого Маргарет пригласила сразу после аварии. Он молился вместе с Эллингтонами, разговаривал с врачами, и убеждал родителей, что произошедшее могло стать не наказанием, а испытанием. Он также полностью поддержал их выводы о Джордже - говорил, что Конни с детства был особенно внушаемым, отчаянно нуждался в одобрении и легко принимал зависимость за любовь. Напоминал, что семья давно замечала его отдаление от веры, раздражительность перед церковными праздниками и нежелание возвращаться домой - по словам Мартина, теперь причина стала очевидна - кто-то воспользовался слабостью Конни раньше, чем родители смогли его защитить. Тогда он наклонился ближе и тихо произнес:

- Господь вернул тебя к нам, Конред.

Конни попытался отодвинуться, но тело не слушалось - после почти двух месяцев неподвижности он не мог самостоятельно поднять руку, сесть или отвернуться, но дыхание участилось, взгляд потупился, а губы начали едва заметно двигаться - он повторял молитву. Маргарет решила, что сын узнал духовного наставника и пытается благодарить Бога, отец Мартин понял реакцию правильно.

Только Джорджа рядом не было, чтобы понять все.

• родился 9-го октября 2006-го года.

• 2018 — победитель регионального чемпионата по картингу в классе Junior.

• 2019 — чемпион Великобритании по картингу в категории Junior X30.

• 2020 — несколько побед на международных картинговых соревнованиях; входит в число наиболее перспективных британских юниоров.

• 2021 — дебют в формульных сериях; лучший новичок сезона в британской Формуле-4.

• 2022 — чемпион британской Формулы-4.

• 2023 — вице-чемпион Formula Regional European Championship.

• 2024 — чемпион FIA Formula 3.

• 2025 — дебютант Формулы-2.

• Конни великолепно рисует с раннего детства - лучше всего работает с графитом, углем и тушью.

• хорошо владеет французским благодаря частной школе, а позднее освоил разговорный итальянский из-за выступлений в европейских сериях.

• у него хранится несколько альбомов, полностью посвященных Джорджу, с его рисунками - Джордж долго не знал об их существовании.

• особенно часто рисует человеческие руки, глаза, пустые комнаты, дома без людей, закрытые и приоткрытые двери, гоночные машины, людей в шлемах, лиц которых не видно.

• хорошо рисует портреты, но редко показывает их тем, кого изображал.

• в подростковом возрасте неоднократно побеждал в школьных и региональных художественных конкурсах.

 

дополнительные сведения
---------------- ▲ - - - - - - ▼ ----------------

[связь с вами]	[другие персонажи на проекте]	[пришел по заявке]
Скрытый текст: Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.	https://onlinecross.ru/profile.php?id=1687	-

Пример игры

Пальцы начинает ломить уже до середины гонки. Сначала боль существует отдельно от всего остального, словно отметка где-то на краю сознания: перенапряженное запястье, затекшее плечо с тупой болью между лопаток. Во время каждого жесткого торможения голова слегка клюет вперед под весом шлема, ремни впиваются в грудь, мышцы шеи принимают удар и снова удерживают ее на месте благодаря "ошейнику".  Через пару кругов это становится частью фона и все место в сознании занимает трасса. Реттифильо. Точка торможения мелькает и исчезает, вниз по передачам и задняя ось слегка оживает под сбросом скорости, а руль тяжелеет в руках — лишь на выходе машина снова становится устойчивой под тягой. Но мысли быстрее болида — я уже во второй Лесмо, где нельзя слишком рано жать на газ, иначе начнешь скользить  на выходе.  В Аскари важно попасть точно в траекторию, потому что любая ошибка там стоит скорости на всей следующей прямой. Откровенно говоря, проще говоря, что здесь не стоит скорости? Здесь почти каждый поворот продолжается  в следующую прямую, в следующую зону торможения, в следующий круг.

Очень веселая трасса.
Прекрасная.

Ненавижу и люблю одновременно. Смотрю на Ландо впереди, слушая монотонный голос Тома в наушниках и бросаю беглый взгляд на дисплей на руле только на прямых, цепляя мимолетным вниманием — цифры вспыхивают и исчезают прежде, чем успеваешь разобрать их полностью: передача, дельта, заряд батареи, температура, выбранный режим. Отрывы и чужие пит-стопы отбиваются в сознании голосом Тома.

Макс первый, мне сообщают его отрыв, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь, когда мне вообще-то нужно следить за Шарлем в зеркалах. Макс сегодня быстрый. Очень быстрый.

— Фокус на выход из второй Лесмо, Оскар, — говорит Том. — Шарль в зоне.
— Вижу.

Пф, конечно же, вижу. Он уже несколько кругов висит в зоне атаки, и это создает особое давление. В Монце Феррари за спиной — это всегда больше, чем просто соперник, потому что красная машина в зеркалах здесь ощущается иначе: трибуны заполнены тифози, повсюду флаги, и их невозможно не замечать на длинных прямых. Ты стараешься сосредоточиться, но все равно понимаешь, что любая небольшая ошибка мгновенно подарит надежду десяткам тысяч людей вокруг трассы.

Но сегодня с самого начала все пошло не по плану. Ландо атаковал Макса в первой шикане, Макс срезал поворот и сохранил лидерство, а затем все же вернул позицию, чтобы не ввязываться в разбирательства со стюардами. В этой неразберихе на первых кругах места впереди катастрофически не хватало. На выходе из связки я немного потерял темп, и Шарль сначала поравнялся со мной, а потом вышел вперед. Пришлось забирать обратно. Шарль шире зашел в поворот, и я остался на внутренней траектории — пространства немного, но для двух машин хватает. На входе жму тормоз дольше, машина нервно клюет носом, задние колеса на выходе слегка проскальзывают на разгоне, приходится удерживать ее рулем. Болид кажется живым строптивым существом, которое сейчас очень хочет поехать по своим правилам, но я удерживаю его, чувствуя, как ноют запястья. Позиция возвращается.

— Хорошо, Оскар. P3, — раздается.

Молчу, сейчас не до разговоров — впереди Ландо, сзади Шарль, а Макс уже постепенно исчезает из зоны досягаемости. Черт. Наверное, меня это должно раздражать, злить. Любого пилота такое бы раздражало. Особенно когда впереди именно Макс. Особенно здесь. Особенно когда понимаешь, что твоя машина достаточно хороша, чтобы бороться, но этого все равно оказывается недостаточно сегодня. И да, какая-то часть меня злится на то, насколько безупречно он это делает. Но вместе с этим внутри разливается что-то еще — что-то мягкое, теплое, совершенно нелепое. Макс, скорее всего, заберет эту гонку, и это не вызывает во мне ничего, кроме удовлетворения. Где-то на задворках сознания я уже успел порадоваться за него, хотя такие мысли лучше держать под замком, когда несешься по трассе на пределе. Сейчас мне нужно думать только о своей машине, но образ все равно возникает сам собой: после финиша он снимет шлем, раскрасневшийся и довольный, с отпечатками балаклавы на коже. И даже если в интервью ограничится парой сдержанных фраз о темпе и стратегии, взгляд скажет гораздо больше.

Так.
Нет.
Реттифильо.
Тормоз.

Торможу позже и агрессивнее, чем кругом ранее — передняя ось сразу же начинает протестовать, приходится немного ослабить давление на педаль. Провожу машину через связку поворотов, рано возвращаясь на педаль газа и чувствуя, как задняя часть на мгновение срывается в легкое скольжение в очередной раз.

Круги постепенно сливаются в непрерывную череду одинаковых отрезков трассы.

Ландо впереди. Я за ним. Шарль позади. Макс уезжает. По радио инженер постоянно напоминает о чем-то старом-новом: сначала просит следить за передней левой, потом за задними шинами, потом сообщает по отрыву впереди и сзади. Я отвечаю коротко. Иногда вообще не отвечаю, если вопрос не требует ответа. Машина живая, но понятная. Конечно, проблемы есть, но таких проблем в гонке всегда полно — ничего катастрофичного. Просто работа. Жар в кокпите давно стал чем-то осязаемым, словно воздух загустел и прилипает к коже. Комбинезон липнет к спине, пот стекает по вискам под шлемом, а пальцы все крепче сжимаются на руле.

Шарль первым сворачивает на пит-лейн.
Следом за ним отправляется Макс.

Еще несколько машин тоже ныряют в боксы, но я отмечаю это лишь краем сознания — сейчас меня волнует только то, что происходит рядом со мной, а не дальше по пелетону.

Мы с Ландо продолжаем оставаться на трассе.

Изношенные шины особенно дают о себе знать в Аскари — машина все еще цепляется за трассу, но откликается уже не сразу, словно между моими действиями и ее реакцией появляется лишняя доля секунды. Я задаю поворот — и жду; начинаю разгоняться — и снова чувствую эту задержку. На выходе из Параболики приходится работать почти безупречно, потому что любая ошибка там будет стоить не просто подиума, но и очков.

— Оскар, целевой режим, держим темп, — говорит Том.

— Понял.

Прекрасно понимаю, на что мы рассчитываем. Поздний пит-стоп, более свежий комплект шин, возможность воспользоваться любым шансом, который еще может подарить гонка. Машина безопасности, чья-то ошибка, удачно открывшееся окно для атаки. Стратеги редко принимают такие решения без причины, даже если из кокпита это выглядит как изощренное испытание на терпение. И, как ни раздражает ожидание, иногда такая тактика действительно срабатывает.

На сорок пятом круге меня зовут.

— Бокс, Оскар. Бокс.

Наконец-то.

Пит-лейн, ограничитель скорости, отметки на асфальте — торможу точно в нужной точке, а машина взлетает на домкратах, механики работают без единого лишнего движения, и уже через мгновение загорается зеленый сигнал. Очень быстро. Настолько быстро, что я успеваю отметить это лишь краем сознания — никакой суеты, никаких потерянных долей секунды — просто чистая, отточенная работа команды. И сразу обратно в гонку.

Выезд на холодной резине всегда мерзкий — первые повороты проходят в постоянном напряжении. Руки на руле словно сами осторожнее касаются, а любое движение кажется слишком резким. Машина скользит едва заметно, но этого достаточно, чтобы быть внимательнее. На торможениях я инстинктивно оставляю запас, прислушиваясь, словно пытаюсь понять настроение совей малышки. В Реттифильо не рискую, как и во второй шикане тоже. Только к Лесмо появляется ощущение, что передние колеса начинают цепляться за асфальт уже более уверенно, появляется прижим.

— Хороший пит, — говорит Том. — Ландо на следующем круге.
— Принял.

Прохожу круг, чувствуя, как машина становится лучше на каждом выходе. Свежая резина — это всегда немного наркотик после старой. Каждое движение сразу становится точнее, реакция мгновенная, и на несколько кругов начинает казаться, словно предел снова отодвинулся дальше.

Ландо заезжает.
Я прохожу главную прямую.

— Ландо на пит-лейн, — говорит Том.

Дальше несколько секунд только двигатель, тормоз, передачи, поребрик под колесами, разгон.

— Ландо на выезде.

Я смотрю в зеркало.

— Он позади.

Секунду просто принимаю это. Макс впереди уже слишком далеко, бороться с ним сегодня не получится. Позади остаются Ландо и Шарль. Я поднимаюсь на вторую позицию, но радость приходит не сразу — сначала все мысли заняты другим: удерживать темп, беречь резину, не позволить Ландо подобраться слишком близко и спокойно довести гонку до финиша. Второе место. Еще несколько ценных очков в чемпионате, в моем личном зачете. Подиум.

Неплохо.
Даже очень неплохо.

— Оскар, нам нужно вернуть позицию Ландо.

Несколько секунд молчу.
Да и сказать, по сути, нечего.
Только хват на руле становится жестче.

— Повтори.

Том повторяет спокойно и профессионально, как и должен.

— Ландо был впереди до пит-стопов. Нужно восстановить порядок.

Восстановить порядок. Интересы команды. Справедливость. Общая картина. Такие слова отлично смотрятся в официальных заявлениях и комментариях после гонки. Их легко принять, когда читаешь текст со стороны, но в кокпите все воспринимается иначе, особенно когда на сорок шестом круге ты только что вышел вперед, а в наушниках звучит просьба вернуть позицию твоему главному сопернику в чемпионате. Значит ли это, что команда ставит интересы Ландо выше моих?

— Медленный пит-стоп тоже часть гонки, — отзываюсь.

В наушниках давящая тишина, а вокруг рев мотора.

— Мы понимаем. Поменяйтесь позициями. Потом свободная борьба.

Коротко беззвучно смеюсь.
Потом свободная борьба.
Блять, ну, конечно.

Вижу Ландо в зеркалах — оранжевый болид становится все ближе. Напарник, друг. Такой же пилот, который просто оказался по другую сторону этой истории. Он не просил для себя преимущества и не виноват в том, что мой пит-стоп прошел быстрее, поэтому моя злость словно не находит выход. Ее невозможно направить на Ландо, на механиков — тоже, на Тома тем более. А злиться на всю команду сразу еще сложнее, потому что уже завтра я снова окажусь в этом гараже и сяду за стол на брифинге, обсуждая наше общее будущее в этом сезоне.

При этом место у меня забирают сейчас.
Очень конкретно, прямо на трассе, но я поднимаю "ногу" и пропускаю Ландо чисто, без глупостей.

Без попытки показать характер, чтобы потом все сидели и разгребали последствия. Он проходит вперед, я остаюсь за ним, и на несколько секунд перед глазами есть только его машина, словно ничего не произошло.

— Понял, — говорю уже после. и, наверное, за тон моего голоса можно было бы выдать отдельный кубок.

Атакую дальше, потому что приказ не отменяет гонку. Свежие шины, Ландо впереди, ДРС — все еще есть инструменты, которыми можно воспользоваться. После выхода из Параболики я снова готовлюсь к атаке в первой шикане, цепляясь за любую возможность. Но с каждым кругом становится все очевиднее, насколько задача сложна — времени почти не осталось, а Ландо едет без ошибок. Макс слишком далеко впереди. Шарль тоже никуда не делся, поэтому полностью переключиться на погоню и перестать думать о том, что происходит позади, не получается.

Потом финиш. Третье место.  Хороший результат.

Так все будут говорить.
Я тоже буду говорить.

На круге после финиша благодарю команду — слышу собственный голос и понимаю, что он звучит немного поникшим, как бы я ни старался этого скрыть. Но хотя бы спокойно. Это хорошо. Так правильно, ведь механики, правда, сделали мою машину, а инженеры, правда, работали весь уикенд. Команда, правда, дала мне подиум, и команда же попросила меня отдать P2... Интересно, а что тогда сделал я?

На экранах показывают Макса — он выиграл. На секунду все остальное отходит на второй план. Вижу его болид после финиша, жест рукой, знакомую уверенность в каждом движении, и внутри неожиданно становится легче, словно среди всего этого хаоса есть хотя бы одна правильная вещь сегодня. За него я действительно рад, а вот что чувствовать по поводу собственного результата, пока так и не понимаю.

Макс сегодня был просто недосягаем. Иногда бывают гонки, где результат не вызывает ни вопросов, ни желания искать оправдания. Это была одна из них. Он выиграл сам, на скорости, и никому не придется потом разбирать радиопереговоры или искать скрытый смысл в решениях команды. И я действительно рад за него. Хочется встретиться после финиша, посмотреть ему в глаза и честно сказать, что сегодня он провел выдающуюся гонку. Без камер вокруг, без обязательных комментариев и заученных фраз о темпе, стратегии и командной работе. Хочется просто побыть с ним. Хочется выдохнуть.

Здесь это невозможно.

Слишком много людей вокруг: механики, инженеры, журналисты, фотографы. Кто-то хлопает по плечу, кто-то протягивает бутылку с водой, кто-то пытается пробраться поближе ради удачного снимка. Рядом Макс. Рядом Ландо. Для Макларен такой подиум выглядит достойно. Для Ред Булл — еще лучше. Победитель всегда оказывается в центре внимания, и с этим ничего не поделаешь, даже если это раздражает.

Я встречаюсь взглядом с Максом.
Всего на мгновение.

Он выглядит счастливым. Уставшим после гонки, раскрасневшимся от жары и напряжения, но по-настоящему живым. И сразу в голову лезут мысли, которым сейчас не место. Поэтому я лишь коротко киваю, потому что на большее меня не хватает.

Трофей в руках ощущается неожиданно тяжелым. Или дело не в нем, а в усталости, которая наконец-то догнала после финиша. Я стою на подиуме, улыбаюсь для камер, поднимая кубок над головой и выполняю весь привычный ритуал. На снимках это наверняка будет выглядеть хорошо. Третье место. Результат, которым вроде бы стоит быть довольным.

Зал для прессы гудит голосами, щелчками камер и взглядами людей, которые давно сложили собственную версию произошедшего. Мои ответы для них не так уж важны, потому что гораздо важнее получить то, что потом можно вынести в заголовок.

— Оскар, ты считаешь решение команды справедливым?

Сразу.
Отлично.

— Мы обсудим это внутри, — говорю. — На трассе было принято решение, я его выполнил.

Бутылка с водой успела нагреться. В ладонях до сих пор ощущается руль, и я ловлю себя на том, что специально держу ее расслабленно — слишком сильную хватку могут заметить.

— Но ты сказал по радио, что медленный пит-стоп тоже часть гонки. Ты все еще так думаешь?

Я смотрю на журналиста.
Конечно, думаю — за последние полчаса не стал другим человеком.

— В машине всегда много эмоций, — отвечаю, стараясь звучать не настолько подавленным произошедшим. — Я сказал то, что сказал. Дальше мы поговорим с командой.

Господи, какая же херня.

— Это похоже на Венгрию прошлого года? Только теперь позицию вернули Ландо.

Вот этот вопрос я ждал. Не сомневаюсь, что многие вспомнят Венгрию. Это слишком удобное сравнение: тогда Ландо уступил позицию мне, теперь я уступаю ему. Со стороны выглядит, словно история просто замкнула круг. Но проблема в том, что такие параллели работают только до тех пор, пока не начинаешь разбираться в том, что происходило на самом деле. А именно в деталях и кроется дьявол. Облизываю пересохшие губы.

— Нет, — получается резко, потому делаю вдох. — Это другая ситуация.

— В чем отличие?

Разница хотя бы в том, как эти ситуации вообще возникли. В Венгрии команда сама поменяла порядок через стратегию, пытаясь перекрыть Льюиса, и потом возвращала мне позицию, которую я потерял из‑за этого решения. Сегодня все произошло иначе: я оказался впереди после своего обычного пит-стопа и его неудачной остановки. Если смотреть только на итог и не учитывать, как именно развивалась гонка, сходство действительно можно найти. Но только тогда.

— Другой стратегический контекст, — пожимаю плечами. — Другая гонка.
— Можешь объяснить подробнее?
— Не сейчас.

Вопросы не заканчиваются — они сменяют друг друга без пауз: о чемпионате, о Ландо, о том, могут ли эти три очка сыграть роль в конце сезона (если бы я знал). Спрашивают, успел ли я поговорить с Андреа, как отношусь к решению команды и не повлияет ли оно на наши отношения с напарником в будущем. Отвечаю на каждый так, как и должен отвечать пилот топ-команды после гонки. Фразы складываются сами собой — выверенные,  лишенные острых углов. Иногда я едва успеваю осознать собственный ответ, потому что уже слышу следующий вопрос и автоматически подбираю к нему такую же осторожную формулировку. Но затем кто-то из журналистов делает шаг вперед, оказываясь слишком близко, а микрофон оказывается почти у самого подбородка.

— Как вы считаете, исключить вас из борьбы за чемпионский титул в этом году — это стратегия McLaren, направленная на победу Ландо Норриса?

Если скажу нет — это прозвучит неубедительно.
Если скажу да — последствия будут преследовать меня еще долго.

Если уйду от ответа, остальные сделают выводы сами. Можно говорить о командной работе и о том, что вопрос поставлен слишком прямолинейно. О том, что сейчас мои мысли заняты следующими этапами чемпионата. Можно собрать из этих фраз идеальный дипломатичный комментарий и все равно увидеть на следующий день заголовок, за который мне прилетит.  Уже собираюсь что-то сказать, но меня опережают.

Чье-то прикосновение заставляет меня поднять голову и я не сразу понимаю, что происходит. Несколько секунд просто смотрю перед собой, будто пытаясь вспомнить, где нахожусь. Потом замечаю знакомую фигуру рядом, машинально даже улыбнувшись Шарлю. Он снимает очки и протягивает мне.

— Как раз хотел вернуть, неплохие. Слушай, Оскар, ты же расскажешь мне, где ты их купил? Не в Милане случаем?

Пару секунд смотрю на очки недоумевающе, потом на Шарля. Потом снова на очки.

Господи.
Он серьезно.

Вернее, нет. Он, конечно, не серьезно. В этом и смысл. Поэтому беру очки, пока заминка не стала слишком длинной.

— Ага... Милан, — наконец-то отвечаю и слышу, каким сконфуженным звучит голос, потому прочищаю горло, посмотрев прямо на пилота Феррари. — Но я не помню, чтобы дарил их тебе, — кривовато усмехаюсь, глядя прямо в глаза и осознавая, что это разнесут на эдиты в тиктоке.

Кто-то рядом смеется, а журналисты  сбиваются с собственного ритма, и этого хватает. Шарль влез очень нагло, очень глупо и очень вовремя. Надеваю очки и свет сразу становится мягче, а камеры будто оказываются дальше, а микрофоны уже не так раздражают.

— Они мне больше идут, — добавляю я, поворачиваясь в сторону Шарля и чувствую собственное смущение от этих слов, но потом все же смотрю на журналиста. — Мы обсудим гонку внутри команды.

И на этот раз фраза не оставляет неприятного послевкусия. Внимание уже сместилось, напряжение немного спало, и я пользуюсь этим, делая шаг в сторону.

— Пойдем, — обращаюсь к Леклеру.

Просто ухожу от камер и вопросов, которые все равно ни к чему не приведут. За углом становится заметно спокойнее — гул пресс-зоны остается где-то позади, и я впервые за последние несколько минут могу нормально вдохнуть. Снимаю очки, верчу их в руках и перевожу взгляд на Шарля.

— Спасибо, — и сразу же пытаюсь перевести все в шутку: — За консультацию по стилю, — сразу прячу благодарность в шутку, потому что так проще. — Не смотри так. Способ был идиотский. — усмехаюсь краем рта. — Сработал, но это не делает его менее идиотским.

Становится немного легче. Шум пресс-зоны по-прежнему тянется следом, приглушенный стенами и расстоянием, но здесь хотя бы не кажется, что за каждым словом кто-то наблюдает. Я машинально кручу очки в руках, потом все-таки надеваю их и чувствую себя идиотом, словно это не чужая вещь, а что-то, что я собираюсь забрать с собой.

Хотя, если подумать.
Похоже, именно так и будет.

— Теперь они мои, кстати. Ты сам отдал при свидетелях.

Снова шучу, но, на самом деле, просто пытаюсь не думать о том, как резко все изменилось за последние круги гонки. И в какой я теперь позиции в глазах болельщиков, журналистов и собственной команды. Второй пилот? Дергаю головой, отмахиваясь от этих мыслей и снова переключаясь на моего сегодняшнего рыцаря на красном коне.

— Кстати, между нами вышло неплохо сегодня, — понимаю, как это прозвучало, уже после того, как сказал.

Прекрасно.
Просто прекрасно.

Сразу прочищаю горло и поправляю очки на переносице:

— Я про гонку.

Еще хуже.
Боже.

Но Шарля я ценил. Не из-за поулов и не из-за постоянного внимания, которое всегда сопровождало Феррари. Хотя его квалификационные круги тоже впечатляли. Просто со временем в Формуле-1 начинаешь хорошо различать тех, кто действительно обладает природной скоростью, и тех, чьи результаты  зависят от обстоятельств. Шарль был из тех, кому не нужно было ничего доказывать в этом плане. Да, он ошибался, иногда выходил из себя из-за машины и явно не скрывал своего раздражения по радио, но его талант и скорость никогда не вызывали сомнений.

И еще мне всегда нравилось, как он ведет борьбу — жестко, когда нужно, но без лишней грязи. В Лесмо он дал мне ровно столько места, сколько требуется двум пилотам, которые хотят пройти поворот, а не закончить гонку в гравии. Такие моменты редко попадают в заголовки, но именно они многое говорят о гонщике, как человеке — на таких скоростях уважение чувствуется лучше любых слов.

— Хотя, конечно, было бы удобнее, если бы ты просто исчез из зеркал после первого круга, — добавляю, дернув уголком губ, приспустив очки и встречаясь с его глазами.