основная информация
------------- ▲ - - - - - - ▼ -----------
— Генри, прокомментируйте ваше столкновение с Мэйфредом, — просит один из журналистов на послегоночной конференции.
— Анри, — поправляю, кажется, в миллионный раз это на британский манер режущее слух "Генри".

Режущее своим прошлым, которое осталось в стенах приюта на окраине Бристоля. Осталось там же, где и мой названный брат, и наши с ним мечты на дне колодца, в который мы бросали камешки, загадывая желания.

Иногда мне кажется, что если бы я вернулся туда раньше, если бы не тянул, не ждал удобного момента, не убеждал себя, что сначала нужно встать на ноги — я, может быть, успел бы. Нашел бы его не по обрывкам чужих сухих фраз: "его тоже забрали, больше не могу сказать", — произнесенному так, словно речь шла не о моем некогда близком человеке, а о старой коробке из кладовки. Успел бы раньше, чем чужие фамилии, чужие дома, чужие жизни окончательно стерли нас друг у друга из-под кожи.

— Мы потеряли очки, а не память, — отвечаю вслух со своим французским акцентом, выдернув себя обратно из непрошенных глупых воспоминаний — к вспышкам камер, в эту душную комнату, где тошнотворно смешивается запах пота и дорогого парфюма. — Все и так видели, что произошло — мы оба боролись за позицию. Иногда на скорости решения приходится принимать за долю секунды и не всегда они оказываются верными, — натянуто-вежливо — достаточно, чтобы не получить штраф от пресс-службы, но недостаточно, чтобы хоть кто-то поверил, будто я действительно считаю это просто "гоночным инцидентом".

Справа от меня сидит, мой напарник по по команде — Мэйфред Дэвис — с перебинтованным плечом под командной формой, как и всегда, с вздернутым высокомерно подбородком и с этим своим до тошноты знакомым неприятно-тяжелым взглядом. Мы почти не смотрим друг на друга, но это такой бред, ведь когда человек по-настоящему тебе безразличен, не приходится с таким усилием делать вид, что его не существует. Он отвечает что-то в своей манере, от которой у меня сводит челюсть — говорит о командной ошибке, недопонимании и о том, что подобное недопустимо на таком уровне. Конечно же, все сказано так, чтобы каждый услышал ровно то, что хочет. И от этого хочется встать, перегнуться через чертов стол и спросить, не устал ли он притворяться, словно ему самому не хочется вмазать мне по лицу, но я лишь слабо улыбаюсь той самой улыбкой, которую люди обычно принимают за спокойствие, а мой менеджер — за предвестник скандала. Его спрашивают о чем-то еще, а я уже слушаю вполуха, глядя на собственные пальцы, сжатые на столе — на костяшке правой руки тонкая белая полоска. Старый шрам, которому уже много лет и я иногда забываю, откуда он, но бывают дни, когда вспоминаю так ярко и отчетливо, что снова оказываюсь там — вдали от конференц-зала с удушливым запахом парфюма и оказываюсь в стенах, где пыль забивает ноздри и царапает горло.

Мы тогда спрятались в старой прачечной за хозяйственным блоком. Ее давно не использовали по назначению; там хранили сломанные стулья, ведра без ручек, какой-то ржавый хлам и целые горы простыней, которые пахли стиральным порошком, пылью и летним теплом. Мы любили это место, потому что туда редко заглядывали взрослые. Там можно было сидеть подолгу, разговаривать, есть стащенные яблоки, делить найденные сокровища и быть вдвоем без посторонних, а уединение в приюте — роскошь. В тот день кто-то из старших ребят целовался за сараем, будучи уверенными, что их никто не видит, но мы увидели и Фредди потом весь вечер строил из себя умника, рассуждая, будто отлично понимает, как все устроено у взрослых. Меня это ужасно бесило. Я сказал, что он врет и он заявил, что ничего не врет. Потом мы полезли в прачечную, уселись на старые простыни друг напротив друга и еще минут десять препирались, пока он не выдал свое гениальное: "давай тогда проверим". Мне было страшно смешно и страшно неловко. Ему, подозреваю, тоже, но он никогда не отступал вовремя. В итоге, мы соприкоснулись губами, почти ткнулись ими друг в друга, оба больше сосредоточенные на том, чтобы не рассмеяться, чем на самом поцелуе, а потом действительно расхохотались — так громко и глупо, что пришлось зажимать рот ладонью. Тогда он сказал, что все это ерунда, и взрослые явно поднимают вокруг нее слишком много шума. Через минуту добавил, уже тише, что я целуюсь лучше той девчонки из старшей группы, с которой он как-то тоже пробовал. На что я толкнул его в лечо, а он — меня в ответ. Помню, как мы поклялись, что об этом никто и никогда не узнает и о том, что мы пробовали после еще несколько раз.

— Анри, — окликают меня снова и я вздрагиваю, сконфуженно моргнув и нервно облизав губы. — То есть вы не считаете, что между вами с Мэйфом есть личный конфликт?

Перевожу взгляд на журналиста и невольно усмехаюсь:

— Если бы личные конфликты мешали людям работать — спорт бы закончился еще до моего рождения.

Кто-то в зале коротко смеется; кто-то, наоборот, вскидывает голову, словно я наконец-то сказал хоть что-то, из чего можно слепить заголовок. Я же только откидываюсь немного на спинку стула, позволяя себе эту ленивую полуулыбку, за которую меня то ли любят, то ли терпеть не могут, и на периферии, краем глаза, вижу, как у Мэйфа дергается челюсть. Как я заметил за последний год, то ему вообще не нравится, когда я ухожу в эту свою вежливую манеру — спокойную ровно настолько, чтобы формально не придраться, но с тем самым привкусом, от которого собеседник уже через мгновение чувствует себя так, словно его ткнули иглой под ребра. Впрочем, он и сам сейчас сидит с таким лицом, словно еще немного и он либо пошлет к черту весь зал, либо меня. Возможно, и то, и другое.

— То есть вы отрицаете, что между вами напряжение? — не отстают, ковыряя одну и ту же дыру.

Перевожу взгляд, задерживая его на лице симпатичной девушки из спортивной колонки "Пророка", и пожимаю плечом:

— Напряжение есть в любой команде, где людям не все равно на результат. Было бы странно, если бы после того, что случилось сегодня, мы сидели здесь и обменивались комплиментами.

На этот раз смеются уже громче, а где-то рядом наш пресс-атташе смотрит так, будто мысленно считает до десяти и представляет себе мирную жизнь где-нибудь в Провансе без двух идиотов в форме команды. Я почти физически чувствую его облегчение, когда конференцию наконец-то сворачивают. Немногочисленные, но вездесущие журналисты, шумно поднимаются с мест, еще переговариваются между собой, кто-то спешно убирает в сумку перья и блокноты, кто-то, наоборот, явно медлит, надеясь подловить нас уже на выходе. Я тоже встаю, разгибая пальцы, и только тогда понимаю, как сильно вцепился в край стола — на коже остаются белые следы, которые проходят почти сразу. Мэйф поднимается одновременно со мной и я буквально чувствую его присутствие так отчетливо, что хочется раздраженно дернуть головой, стряхнуть с себя и его взгляд, и эту липкую усталость после гонки, и весь блядский день целиком.

— В следующий раз хотя бы думай прежде, чем лезть, — бросает, не поворачивая ко мне полностью.

Поэтому поворачиваюсь сам, сглатывая поднимающееся раздражение:

— А ты хотя бы думай прежде, чем считать, что тебе там освободят место.

Он вскидывает на меня взгляд сразу — тем самым быстрым, злым движением, которое у него выходит как-то слишком естественно и даже по-детски открыто, но наш пресс-атташе вклинивается между нами раньше, чем мы успеем сцепиться языками. Он смотрит на нас с тем самым выражением лица, словно устал объяснять двум взрослым мужикам базовые правила человеческого сосуществования и теперь всерьез подумывает уйти в монастырь, виноградники или в любую другую сферу. Я, конечно, улыбаюсь. Мэйф, конечно, отворачивается первым. И, конечно, выходит раньше меня, словно победить нужно даже в том, кто первым покинет комнату. Но я задерживаюсь на несколько секунд, позволяя толпе рассосаться впереди, и только потом иду дальше, неторопливо, с руками в карманах формы, как будто мне действительно некуда спешить. На самом деле, это просто старая привычка — никогда не бежать следом.

Так же я стоял и в тот день, когда меня забирали из приюта. Не понимал, что должен чувствовать, что вообще уместно чувствовать, когда тебя выбирают, а тебе от этого почему-то совсем не радостно, а только страшно. Вещей у меня тогда было немного — пакет с одеждой, дурацкая машинка без колеса, которую я так и не выбросил, и вшитая в подкладку куртки половина треснувшего латунного кольца, которое я нашел за прачечной, в мокрой земле, когда от скуки ковырял носком ботинка грязь и мелкие камни — оно блеснуло так тускло, что я сначала вообще подумал, будто это какая-то жестянка, но все равно наклонился, вытащил его из грязи, вытер о рукав и долго разглядывал на ладони. Оно оказалось уже почти сломанное, с трещиной по всей окружности — я тогда подумал, что это золото, что я наконец-то нашел самое настоящее сокровище, а не хлам, который мы за него обычно принимали. Фредди, естественно, заметил мою находку сразу:

— Чего там? — спросил, уже подсаживаясь ближе и заглядывая через мое плечо.
— Ничего.
— Ну Генри.
— Отстань.

На что он просто толкнул меня плечом, пытаясь посмотреть, а я сжал пальцы крепче, пряча кольцо в кулаке, и через секунду мы уже толкались у стены прачечной, пыхтели, шипели друг на друга и вели себя так, будто делили не потрескавшийся кусок латуна, а настоящее золото. Когда оно все-таки оказалось у него в руке, я уже собирался заорать, но он только быстро посмотрел на трещину, упер кольцо в бетонный край и доломал до конца.

— Ты совсем дурак?! — завопил я так, что было наверняка слышно аж до самой кухни.
— Зато поровну.

Одну половину он сунул мне, а вторую оставил себе. Моя потом перекочевала в подкладку куртки, а его болталась у него на шнурке под футболкой, и я вечно смеялся, что это выглядит ужасно. Он вечно бесился, а потом через пять минут мы уже снова сидели рядом, делили на двоих яблоко и ругались о чем-нибудь другом. Свою половину я потом зашил в подкладку куртки, его болталась у него на шнурке под футболкой, и я до сих пор помню, как иногда взгляд сам невольно сползал на эту выпуклость под тканью и мне становилось спокойнее. Мне казалось, что мы будем друг у друга всегда. В детстве вообще очень легко принять за вечное то, что просто повторялось несколько дней подряд: колодец во дворе, прачечная за хозяйственным блоком, его плечо рядом, его голос взволнованно-успокаивающий, когда я болел, то, как он сначала лез в драку, а потом уже думал, стоит ли.

Сейчас, глядя, как у Мэйфа снова напрягается челюсть от едва сдерживаемого раздражения, я почему-то вспоминаю то, как в детстве все казалось проще, если рядом был кто-то, кто смотрел на тебя с этой нелепой убежденностью, будто имеет на тебя право, будто может закрыть собой от всего, что может тебе грозить. С Мэйфом, конечно, ничего не проще. Напротив. С ним почти все сразу становится в разы хуже и от этого он бесит еще сильнее. Он уже почти доходит до поворота, когда все-таки останавливается — не оборачивается сразу, и потому, брошенная через плечо фраза, звучит еще абсурднее:

— Ты меня вообще слушаешь?

Я вскидываю голову, выныривая из воспоминаний так резко, словно меня за ворот дернули обратно.

— К сожалению, да.

Он поворачивается вполоборота:
— Тогда попробуй хоть раз услышать.
— Это взаимно.

Усмехается — коротко, беззвучно, и я невольно сглатываю, сконфуженно моргнув — Фредди тоже так кривил рот, когда собирался сказать что-нибудь особенно дурацкое и был собой слишком доволен. Он вообще иногда был удивительно невыносимым со своим этим выражением лица, на котором заведомо было написано, что он прав, даже если нес полную чушь. Старше меня на два года, в детстве он казался ужасно взрослым, потому что между шестью и восемью, между семью и девятью пролегает настоящая пропасть, когда один уже умеет врать убедительно, драться, красть яблоки так, чтобы не поймали, а второй только учится не плакать, когда страшно. Рядом с ним я почти всегда чувствовал себя слабее и мельче, но все равно тянулся именно к нему, потому что он был моим братом, моей семьей, пусть и названной. Однажды я вернулся с разбитой губой и содранными ладонями — кто-то из старших детей решил, что у меня слишком довольное лицо для того, которому вообще-то положено молчать и не путаться под ногами. Я тогда сидел на ступеньках у задней двери, пытаясь не реветь, и делал вид, что мне совсем не больно, когда Фредди плюхнулся рядом так резко, что я аж подскочил на месте.

— Кто? — спросил он.

Я пожал плечами:
— Да плевать.
— Мне нет.

Потом он встал и ушел так быстро, что я не сразу понял, что произошло. Вернулся минут через десять — с разбитыми костяшками, злой, но довольный собой и с этим отвратительно-самоуверенным видом, словно только что лично восстановил мировую справедливость.

— Не смотри так, — сказал он, садясь рядом.
— Как?
— Как будто я дурак.
— А ты не дурак? — фыркнул, а он ткнул меня плечом в плечо, помолчал и вдруг сказал, уже совсем тихо, почти себе под нос:

— Тебя вообще нельзя трогать. Ты мой.

До сих пор не знаю, понял ли он сам, что сказал. Я — точно не понял тогда, просто запомнил.

— У тебя вечно одно и то же высокомерное выражение, — говорит Мэйф, делая еще шаг ко мне. — Будто ты тут один понимаешь, что делаешь.

Снова растерянно моргаю и возвращаюсь обратно в коридор окончательно:

— А у тебя вечно одно и то же, — отвечаю, даже не пытаясь больше звучать вежливо. — Сначала лезешь, потом ведешь себя так, будто тебе все обязаны.
— Самодовольный придурок, — прыскает сквозь зубы.
— Плохо стараешься, если это лучшее, что ты придумал.

Злая мимолетная улыбка касается его губ и меня снова оглушает острым и узнаваемым ощущением, которое совсем не к месту, совсем не ко времени. Может быть, именно поэтому имя "Генри" до сих пор режет изнутри — не из-за того, что во Франции я привык к другому, как пытаюсь себя убедить — просто "Генри" слишком сильно связан с тем мальчишкой, который сидел в прачечной среди старых простыней, прятал в подкладке дешевую латунную половину кольца, слушал, как другой мальчишка с разбитыми костяшками говорит ему "ты мой", и верил, что некоторые вещи никогда не заканчиваются.

Анри же вырос в другой стране, другом доме, говорил на другом языке, его обнимали другие руки. Анри вырос с Софи, которая однажды просто села на пол у кровати, когда я после кошмара вцепился в одеяло так, словно вот-вот задохнусь, и вместо тысячи осторожных вопросов сказала только: "Дыши, мама рядом". С Софи, приносившей по утрам тепло на кончиках пальцев и бумажные пакеты из булочной за углом; с Софи, у которой на рукаве то и дело оставалась мука, а в волосах — хаос, потому что она всегда успевала все сразу: поставить чайник, открыть окно, поправить мне воротник и, проходя мимо пианино, коснуться клавиш так легко, словно дом сам просил у нее музыки. Она играла по вечерам, когда за окнами сгущались сумерки, а я долго слушал ее из коридора, не заходя внутрь — тогда мне еще казалось, что музыка тоже была чем-то слишком красивым для меня. С Габриэлем, который мог молча починить сломанную машинку, а потом так же молча оставить ее у меня на столе, словно и не сделал ничего особенного, а потом учить меня вместе с ним паять радио. С Габриэлем, приносившим домой запах мастерской, с его чертежами, разложенными на кухонном столе между чашками и крошками, с его сосредоточенным лицом над расчетами, и его привычкой объяснять мне что-то слишком увлеченно, перескакивая с простого на сложное, рисуя схемы на полях газеты и оживляясь так заметно, что даже мне, тогда еще далекому от всего этого, становилось интересно просто смотреть, как у него загораются глаза. И, наверное, сильнее всего меня поразило не то, что они были добры ко мне, а то, какими они были друг с другом: ее музыка, его инструменты, утренний хлеб из булочной, споры из-за сахара в кофе, его негромкое ворчание, ее смех в ответ, легкие прикосновения мимоходом, в которых была лишь привычка любить. Их... Наш дом дышал этим — теплом, музыкой, жизнью, в которой никто не притворялся кем-то другим. И, может быть, именно поэтому я так долго стоял в ней на пороге, не решаясь шагнуть и поверить, что однажды она правда станет моей тоже.

Анри вырос с Шармбаттоном, который сперва бесил до скрипа зубов, а потом вдруг подарил мечту, воздух и то, кем я стану в будущем. С языком, который поначалу резал мне рот чужими звуками, цеплялся за зубы, заставлял путаться в самых простых словах и ненавидеть себя за каждую заминку, пока однажды я не поймал себя на том, что уже думаю на нем, злюсь на нем и огрызаюсь тоже на нем. С одиночеством, которое первое время шло за мной по пятам даже в коридорах школы, потому что чужих детей я заранее встречал колючками, а они в ответ — задевали и задирали. Друзей у меня тогда почти не было. Да и, если честно, я сам делал все, чтобы они не появились, потому что после приютской жизни привязываться к кому-то заново казалось такой же глупостью, как снова верить обещаниям взрослых. Анри вырос с метлой, на которой я мог наматывать круги по квиддичному полю в школе до ломоты в пальцах и до того сладкого, редкого состояния, когда в голове наконец-то становилось тихо. С квиддичем, в котором я преуспел в школе, будучи ловцом. И с гонками во Франции тоже — сначала случайно, потом уже всерьез — французская лига была меньше британской, но я все равно тренировался на износ и с такой злостью, что она была моим топливом, если я направлял ее в нужное русло. Габриэль как-то сказал, что я смотрю на метлу так, словно это единственная вещь в мире, которой я готов по-настоящему доверять.

Потом меня позвали в Британию, и это было смешно — вернуться обратно туда, где рядом со мной в одной команде оказался человек, которого с первого дня мне хочется придушить. С Мэйфредом у нас не заладилось с самого начала. Он встретил меня так, словно я уже успел что-то у него отобрать одним фактом своего появления, а я ответил примерно с той же теплотой.

— Значит, это ты.
— А ты, видимо, тот самый радушный прием, о котором меня забыли предупредить.
— Не обольщайся.
— Даже не думал.

— Что? — спрашивает Мэйфред резко, заметив, видимо, что я снова завис и не реагирую на его слова.
— Ничего.

Он смотрит на меня еще пару секунд, а потом качает головой так, словно я его до могилы доведу скоро, и отступает первым.

— До следующей гонки, Анри.

Он уходит, а я так и остаюсь стоять на месте, слушая, как затихают его шаги, и думаю о том, что я вернулся в Британию за скоростью, за новым этапом в жизни, за командой, за шансом взлететь выше, дальше, громче — а вместо этого снова стою в коридоре, как стоял когда-то во дворе приюта, с ощущением, что я снова не понимаю, что именно должен почувствовать: злость, страх или надежду.

Когда мне сказали, что меня забирают, я сначала вообще ничего не понял. Смотрел на миссис Томпсон напротив, на ее губы, которые шевелились слишком медленно, и не мог уложить в голове, что речь идет обо мне. Что это меня выбрали. Что я правда уйду отсюда. Что у этого "потом", о котором все вокруг шепчутся с таким странным выражением лица, наконец-то появилось конкретное число и день.

Фредди узнал в тот же вечер. Помню, как он ждал меня у колодца, сидел на краю и кидал вниз камешки один за другим.

— Значит, правда, — сказал он наконец-то, когда я сел рядом.

Я пожал плечами:
— Наверное.

Он посмотрел на меня так зло и обиженно, что мне сразу стало плохо.

— Ты чего так говоришь?
— А как мне говорить?
— Не знаю. Нормально.
— Я и говорю нормально.
— Нет, не нормально.

Мне так много хотелось сказать ему — например, что найду его потом, что вернусь, что мне страшно... Что без него все это вообще ощущается не как счастье, а как предательство. Что я не хочу, чтобы он думал, будто я сижу здесь и только и жду, когда меня увезут в какую-то новую прекрасную жизнь без него. Что если бы можно было взять его с собой, я бы взял. Но мне было восемь, и я не умел объяснять вещи, которые были больше меня самого и вместо этого я только смотрел себе под ноги, ковыряя носком ботинка землю, словно там было что-то важнее.

— Ты меня забудешь.
— Не забуду.
— Забудешь.
— Не забуду.
— Ну конечно.
— Я правда не забуду.
— Все так говорят.
— Я не все.
— Генри...

Он сказал это с таким лицом, что я едва не расплакался прямо там, как совсем маленький.

На следующий день все произошло слишком быстро. Фредди сначала не подходил, стоя у хозяйственного блока и смотрел куда-то в сторону, поэтому я сам двинулся к нему первым. Он поднял на меня глаза и спросил только:
— Все?

Я кивнул, а он, помолчав еще секунду, вдруг шагнул ближе, быстро и неловко обнял меня и сразу же отстранился.

— Только не потеряй, — шепнул, глядя не мне в глаза, а куда-то в шею, в плечо, куда угодно, только бы не прямо.

Я машинально сунул ладонь в карман, нащупывая сквозь ткань подкладки край половины кольца:
— Не потеряю.
— И меня не забудь.
— Не забуду.
— Честно?
— Честно.

Я до сих пор не знаю, верил ли он мне тогда.

14.06.2002, 24; предположительно маглорожденный; шармбаттон'20; профессиональный гонщик на метлах с быстрой реакцией, выносливый, хорошее чувство пространства; в школе был одним из лучших ловцов; хорошо разбирается в устройстве метел — может дать фитбек команде по состоянию метлы; умеет подстраивать метлу под свой стиль, замечает технические сбои и нестабильность в полете; разбирается в мелкой технике, умеет паять, чинить маггловские приборы и радио благодаря приемному отцу; водит машину; свободно говорит на французском и английском. [ биологические родители неизвестны ] sophie moreau // приемная мама, маггл, преподавательница музыки; gabriel moreau // приемный отец, маггл, авиаконструктор.

дополнительные сведения
---------------- ▲ - - - - - - ▼ ----------------

[связь с вами]	[другие персонажи на проекте]	[пришел по заявке]
Скрытый текст: Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.	оскар пиастри, конни эллингтон	-

Пример игры

любой ваш пост за любого персонажа